В первой половине ХIХ века в России происходит очень важный процесс сближения словарного состава и синтаксиса русского литературного языка и живой народной речи. Этот процесс получил название демократизации русского литературного языка и стал главным предметом обсуждения в письменных и устных спорах интеллектуальной элиты 20–30-х годов. Много было высказано по этому поводу разнообразных и противоречивых мнений. Но особая роль в утверждении новых языковых явлений, заявивших о себе в литературных произведениях, отведена трём известнейшим именам – И.А.Крылову, А.С.Грибоедову и А.С.Пушкину.

Народная речь всегда была и остаётся мощным источником обогащения и оживления языка книжного, устоявшегося, кодифицированного. В статье «О поэтическом слоге» Александр Сергеевич пишет: «В зрелой словесности приходит время, когда умы, наскуча однообразными произведениями искусства, ограниченным кругом языка условленного, избранного, обращаются к свежим вымыслам народным и к странному просторечию, сначала презренному».

В этом отношении настоящим независимым художественным опытом стала для Пушкина его первая поэма «Руслан и Людмила» – яркая, неожиданная, удивившая всех. Персонажи её пользуются средствами народной речи свободно и смело, что неодобрительно было воспринято критиками. Их возмущало, например, описание встречи Руслана с головою: витязь «объехал голову кругом /И стал пред носом молчаливо; /Щекотит ноздри копиём». Угрожая голове, он восклицает: «Я еду, еду, не свищу, /А как наеду, не спущу!»

«Так ли говорили русские богатыри?» – спрашивает А.Ф.Воейков, называя «мужицкой» рифму «кругом – копиём».

«Шутка грубая, не одобряемая вкусом просвещённым...» – возмущается критик М.Т.Каченовский.

Но Пушкину нет дела до этих мнений «пристойно» и консервативно настроенной публики. У него ведь и масса сторонников в литературной и читательской среде Москвы и Петербурга 1820-х годов. В одной из заметок он скажет: «Изучение старинных песен, сказок и т.п. необходимо для совершенного знания свойств русского языка. Критики наши напрасно ими презирают».

Своё новое стилистическое кредо поэт представит нам в «Отрывках из путешествия Онегина»:

Многие употреблённые здесь слова (косогор, избушка, гумно, кучи соломы, балалайка и т. п.) для нас являются самыми обыкновенными, но во времена Пушкина произнести их в поэзии считалось нарушением законной манеры письма и вызовом сложившимся традициям.

Творческая свобода Пушкина проявилась и в разрушении границ, существовавших между тремя классическими стилями ХVIII века – высоким, средним и низким, которые литераторам позволялось использовать в строго определённых жанрах. Преодолевая монотонность слога представителей старой школы, Пушкин свободно соединяет бытовую лексику и возвышенные славянизмы. Конь Руслана мчится, «зажмуря очи». Крестьянин в одной из зарисовок «Евгения Онегина», «торжествуя, на дровнях обновляет путь». А любимую пушкинскую Татьяну, во сне упавшую в снег, «медведь проворно ... подъемлет и несёт». Критик Федоров был недоволен в своё время, что поэт «барышень благородных и, вероятно, чиновных назвал девчонками... между тем как простую деревенскую девку назвал девою».

На самом деле подобные сочетания только усиливали впечатление от созданных Пушкиным образов и раскрывали бесконечные грани его таланта, величие которого в органичном соединении с повседневным, человеческим, земным ощущением бытия.