|
Т. Ю. Пылаева продолжает знакомить вас с жизнью и бытом старой Москвы. На этот раз речь пойдёт о знаменитом московском хлебосольстве, о московских кулинарных изысках, оставивших свой след не только в литературе, но и в русском языке. |
Конфетки, бараночки... или Московские кулинарные изыски
В рассказе «Чистый понедельник», который позже назовут одним из самых «московских», Иван Алексеевич Бунин даёт любопытную характеристику героини:
«Похоже было на то, что ей ничто не нужно: ни цветы, ни книги, ни обеды, ни театры, ни ужины за городом, хотя всё-таки цветы были у неё любимые и нелюбимые, все книги, какие я ей привозил, она всегда прочитывала, шоколаду съедала за день целую коробку, за обедами и ужинами ела не меньше меня, любила расстегаи с налимьей ухой, розовых рябчиков в крепко прожаренной сметане, иногда говорила: „Не понимаю, как это не надоест людям всю жизнь, каждый день обедать, ужинать“, — но сама и обедала и ужинала с московским пониманием дела…»
Да, уж кто-кто, а москвичи издавна славились как умением хорошо поесть, так и хлебосольно встретить желанных гостей. И это умение, «это понимание дела» во вкусной еде нашло своё отражение в художественной литературе и стало не просто деталью быта, а особенной характеристикой Москвы и её жителей. Вот, например, как рассказывает об искусстве московских поваров Алексей Константинович Толстой в романе «Князь Серебряный»:
«Отличилися в этот день царские повара. Никогда так не удавались им лимонные кальи, верченые почки и караси с бараниной. Особенное удивление возбуждали исполинские рыбы, пойманные в Студёном море… Рыбы эти едва умещались на серебряных и золотых тазах, которые вносили в столовую несколько человек разом… Хороши и вкусны были также зайцы в лапше, и гости, как уже ни нагрузились, но не пропустили ни перепелов с чесночною подливкой, ни жаворонков с луком и шафраном…»
Да что уж там царские пиры! Даже в Великий пост, когда воздержание в еде являлось нормой поведения, москвичи умудрялись оставаться хлебосольными хозяевами. Об этом повествует Иван Шмелёв в знаменитом «Лете Господнем»:
«Зачем скоромное, которое губит душу, если и без того всё вкусно? Будут варить компот, делать картофельные котлеты с черносливом и шепталой, горох, маковый хлеб с красивыми завитушками из сахарного мака, розовые баранки, „кресты“ на Крестопоклонной… мороженая клюква с сахаром, заливные орехи, засахаренный миндаль, горох моченый, бублики и сайки, изюм кувшинный, пастила рябиновая, постный сахар — лимонный, малиновый, с апельсинчиками внутри, халва…»
Не только в литературе, но и в русском языке оставили свой след московские кулинарные изыски. Свидетельством этому служит на какое-то время забытое, а теперь вновь возрождённое в Москве, в качестве названия одного из модных кафе, слово ландрин. Вот уж кому не надо объяснять значение этого слова, так это вашим бабушкам и дедушкам, мамам и папам! Наверное, у многих из них оно вызовет в памяти милые сердцу картины детства, ведь это — название одного из самых любимых лакомств детворы — конфет. В специальной справочной литературе мы найдём строго историческое объяснение происхождения этого слова:
"В 1848 году предприниматель Георг Ландрин открыл на Петергофском шоссе мастерскую по производству леденцовой карамели. В 1860 году здесь начали выпуск знаменитого монпансье. Популярность продукции Товарищества «Георг Ландрин» в дореволюционной России была очень велика. Фабрика имела почетное звание «Поставщика Двора Его Императорского Величества».
Вроде бы понятно: название конфет произошло от имени хозяина петербургской кондитерской фабрики. При чём же здесь «московское» слово? Но с мнением историков спорит известный знаток и бытописатель Москвы — В. А. Гиляровский, который в книге «Москва и москвичи» приводит свою версию происхождения этого слова:
«Прежде это монпансье наши у французов выучились делать, только продавали их в бумажках завернутые во всех кондитерских… А тут вон Ландрин… Тоже слово будто заморское, что и надо для торговли, а вышло дело очень просто. На кондитерскую Григория Ефимовича Елисеева это монпансье работал кустарь Федя. Каждое утро, бывало, несёт ему лоток монпансье… После именин, что ли, с похмелья, вскочил он товар Елисееву нести. Видит, лоток накрытый приготовлен стоит. Схватил и бежит, чтобы не опоздать. Приносит. Елисеев развязал лоток и закричал на него:
— Что ты принёс? Что?..
Увидал Федя, что забыл завернуть конфеты в бумажки, схватил лоток, побежал. Устал, присел на тумбу около гимназии женской… Бегут гимназистки, одна, другая…
— Почем конфеты?
Он не понимает…
— По две копейки возьмёшь? Дай пяток.
Суёт одна гривенник… За ней другая… Тот берёт деньги и сообразил, что выгодно. Потом их выбежало много, раскупили лоток и говорят:
— Ты завтра приходи во двор, к двенадцати часам, к перемене… Как тебя зовут?
— Фёдором, по фамилии Ландрин…
…На другой день опять принёс в гимназию.
— Ландрин пришёл!
Начал торговать сперва вразнос, потом по местам, а там и фабрику открыл. Стали эти конфеты называться „ландрин“ — слово показалось французским… А он сам новгородский мужик и фамилию получил от речки Ландры, на которой его деревня стоит».
Вот такой весёлый рассказ об умном и находчивом мастеровом сохранил в своей памяти В. А. Гиляровский. Московская история слова, согласитесь, выглядит намного занятнее.
Но если уж строгие знатоки русского языка всё же опровергнут нашу версию московского происхождения «сладкого» слова «ландрин», то вряд ли это удастся им сделать относительно известной идиомы «собачья радость». Да-да, не удивляйтесь, она имеет отношение не к радующейся лакомой косточке вашей любимой собачке, а к «московской кухне». Родилось это выражение в конце XIX века среди бойких и изобретательных на слово мелких ремесленников и мастеровых московского Зарядья. «Щи да каша — пища наша», — эти люди вряд ли могли бы сказать про себя, ведь им не по карману было отобедать даже в трактире. Мастеровой люд покупал у разносчика-лоточника варёное «голье» — печёнку, сердце, лёгкое и другую требуху, порция которых стоила копейку-две. Более «состоятельные» могли позволить себе обрезки кожи и жира с окороков, что стоило уже пятачок. «Богачи», в кармане которых находилось 10–15 копеек, брали в лавке кость от окорока, с которой можно было срезать кусочки остающейся на ней ветчины. Такую-то кость и называли «собачьей радостью». Позже это название перешло и на колбасу самых низких сортов, которую любили покупать тоже не самые богатые москвичи — студенты.
Как видим, московское словотворчество распространялось и на такую область, как кулинария. И даже здесь бойкое московское слово имело свою особую историю и оставалось метким и выразительным.
(Вестник Олимпиады "Светозар", N14)
Другие
статьи раздела "Меткое московское слово"
|
