Когда-то Николай Заболоцкий написал: «Любите живопись, поэты! / Лишь ей единственной дано / Души изменчивой приметы / Переносить на полотно». И они её любят: у многих поэтический дар сочетается с талантом живописца. Но и те, кто не оставили, как Пушкин, поразительно точных зарисовок на полях своих рукописей, или, как Лермонтов и Маяковский, — живописных работ, создают удивительные стихи, в которых не только выражают, но и изображают «души изменчивой приметы».

Предлагаем вам рассмотреть внимательно одну такую картину — прочитать одно из стихотворений Осипа Мандельштама, написанное им в 1910 году:

Медлительнее снежный улей,
Прозрачнее окна хрусталь,
И бирюзовая вуаль
Небрежно брошена на стуле.

Ткань, опьянённая собой,
Изнеженная лаской света,
Она испытывает лето,
Как бы не тронута зимой.

И если в ледяных алмазах
Струится вечности мороз,
Здесь — трепетание стрекоз
Быстроживущих, синеглазых.

Когда заканчиваешь читать, то ловишь себя на желании понять, как же удаётся поэту словами изобразить то, что и красками сделать очень трудно? Обратимся к тексту и попытаемся понять, какими средствами пользовался автор.
На изображённой в первой строфе картине всё словно бы замерло: никаких активных действий, сказуемые в предложениях выражены либо сравнительной степенью прилагательных, либо страдательным причастием (медлитель- нее, прозрачнее, брошена). Поэт-художник словно делает набросок: конкретно названных предметов очень немного — бирюзовая вуаль, стул, ткань. Есть ещё существительные, обозначающие конкретные предметы: улей, хрусталь… Но с ними-то как раз всё и непонятно. Попробуем разобраться, какие ассоциации рождает каждое из этих выражений. Снежный улей — это, конечно, не пчёлы. Вернее, пчёлы, но не настоящие, из летних месяцев, а те, о которых говорят в начале «Снежной королевы». Об этой же сказке напомнит в третьей строфе вечности мороз, который струится за окнами. Это снежные хлопья, кружение которых становится медленнее в свете пробудившегося дня. Может быть, просто стих ветер, но, скорее всего, белое становится не так заметно на белом: кружение метели, мельтешение снежных хлопьев становится медленнее, потому что прозрачнее становится окна хрусталь. Стёкла окон, разрисованные зимними морозами, словно созданы мастером-стеклодувом.
Обратим внимание, что такую объёмную картину сначала создали всего два словосочетания — две метафоры: снежный улей и окна хрусталь. Но уже в третьей строке эта объёмность изображения ещё больше проявляется: рядом с белизной снега и морозных узоров ярким «мазком» ложится на полотно бирюза вуали.

Но продолжим всматриваться в игру света и тени. Во второй строфе она заставляет вспомнить о том, как передавали свет на своих полотнах «малые голландцы», ценившие красоту всего земного и пытавшиеся в своих творениях передать своё восхищение. «Героиня» второй строфы — лёгкая ткань, небрежно брошенная на стул, опьянённая собой, "изнеженная лаской света. Мандельштам рассказал о её «состоянии», употребив совершенно немыслимое с непоэтической точки зрения выражение — испытывает лето. О чём сказал поэт, сознательно сплавив в словосочетание слова, которые лексически не сочетаются друг с другом? Лето — это жужжание насекомых, их трепещущие в полёте крылья, преломление солнечных лучей, падающих из окна, игра дневного света с бирюзой тончайшей вуали (не о себе ли самом летнем — бирюзовом — вспоминает зимнее холодное небо?). Ласка, нега, томление и расслабленность жаркого летнего полдня словно растворены в этой второй строфе. Лето и зима в этом контексте меняют свои значения, перестают быть антонимами — между ними возникают совсем другие отношения.