Мир абсурда

Гоголя часто называют писателем-фантастом. Так ли это? Конечно, если вести речь о «Вечерах на хуторе близ Диканьки», то сомнений тут нет: черти, ведьмы, колдуны и прочая нечисть так и вредят добрым людям. События происходят – одно другого фантастичнее: то цветок папоротника расцветёт, то мертвецы из могил вставать начнут.

Но возьмём, к примеру, «Повесть о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». Разве здесь есть что-нибудь подобное? Перед нами обычная человеческая жизнь. Однако по мере чтения повести всё меньше и меньше её хочется называть «обычной». И всё чаще и чаще возникают в сознании слова странный, алогичный, абсурдный.

Заглянем в словарь!

Вы уже, конечно, догадались, что слова абсурд, абсурдный, алогизм, алогичный – иностранные по происхождению: ведь начинаются они с буквы А. Только это начальное А выполняет в словах разную работу: в слове алогичный – это приставка, в словах абсурд, абсурдный входит в состав корня.

А-приставка похожа по значению на нашу НЕ-: это тоже отрицание, только более категоричное. Алогичный – это не просто нелогичный, но скорее антилогичный, нарушающий все принципы логики. Алогизмы (то есть намеренные нарушения логических связей в речи) в художественных произведениях употребляются для создания определённого эффекта, особой, чуть «свихнутой» атмосферы повествования.

Абсурд – слово более распространённое. Оно означает «нелепость, бессмыслица».

Алогичность пронизывает всю повесть и прослеживается на самых разных уровнях.

Прежде всего сам сюжет построен на череде нелепых происшествий: неразлучные друзья ссорятся из-за ничтожного пустяка; свинья, принадлежащая Ивану Ивановичу, непостижимым образом съедает жалобу его противника; Иван Никифорович пишет жалобу на свинью, и городничий требует выдачи её правосудию, и т.п. Вся эта цепь нелепостей завершается в финале неожиданно грустными размышлениями автора о пустоте и бессмысленности человеческой жизни вообще.

Так же странны сюжеты и других произведений Гоголя. Возьмём, например, повесть «Нос». Майор Ковалёв, проснувшись поутру, вдруг обнаруживает, что его нос непостижимым образом исчез. Начинаются лихорадочные поиски, в ходе которых Ковалёв встречается со своим носом на улице – тот расхаживает по городу в мундире чиновника! Одновременно нос оказывается запечённым в хлеб, которым решил позавтракать цирюльник Иван Яковлевич.

Как же нос может быть одновременно и предметом, и человеком? Как может произойти вот такая встреча с ним (её описывает полицейский): «Его перехватили почти на дороге. Он уже садился в дилижанс и хотел уехать в Ригу… И странно то, что я сам принял его сначала за господина. Но, к счастию, были со мной очки, и я тотчас же увидел, что это был нос». Что же это за такие очки странные, что наденешь – нос, снимешь – человек? И как можно при этом принести с собой в бумажке того, кто только что чуть не уехал в Ригу по поддельному паспорту?

Мы, естественно, адресуем эти вопросы автору и с нетерпением ждём финала повести, в котором должны объясниться все эти странности. Но в финале автор сам разводит руками, как бы удивляясь нелепости сюжета, и в буквальном смысле оставляет нас с носом, устраняясь от комментариев: «Вот какая история случилась в северной столице нашего обширного государства! Теперь только, по соображении всего, видим, что в ней есть много неправдоподобного… Нет, этого я никак не понимаю, решительно не понимаю! Но что страннее, что непонятнее всего, – это то, как авторы могут брать подобные сюжеты. Признаюсь, это уж совсем непостижимо, это точно… нет, нет, совсем не понимаю. Во-первых, пользы отечеству решительно никакой; а во-вторых … но и во-вторых тоже нет пользы. Просто я не знаю, что это…»

Герои, вовлечённые в нелепые события гоголевских повестей, тоже несут на себе печать странности. Вот, например, портрет судьи: «У судьи губы находились под самым носом, и оттого нос его мог нюхать верхнюю губу, сколько душе угодно было. Эта губа служила ему вместо табакерки, потому что табак, адресуемый в нос, почти всегда сеялся на неё». Местоимение его в первом предложении относится к судье, ему во втором – уже к носу. Это душе носа угодно было нюхать табак, это носу губа служила табакеркой. На наших глазах начинает оживать и жить самостоятельной жизнью… часть человеческого лица: «Нос его невольно понюхал верхнюю губу, что обыкновенно он делал прежде только от большого удовольствия. Такое самоуправство носа причинило судье ещё больше досады. Он вынул платок и смёл с верхней губы весь табак, чтобы наказать дерзость его». И самое важное: судья относится к этой самостоятельной жизни носа как к чему-то само собой разумеющемуся, эта нелепость, граничащая с сумасшествием, его не волнует – если, правда, нос не переступает границы дозволенного. (Именно в этой-то повести и делает самоуправный нос первый шаг к бегству!) Отсюда вырастает знаменитая гоголевская метонимичность. (Подробнее о метонимии вы можете прочитать в статье «Не нужно есть тарелки, или Что такое метонимия».)

Другие статьи раздела "Уроки литературы"