ХАДЖИ-МУРАТ
Я возвращался домой полями.
Была самая середина лета. Луга убрали и только что
собирались косить рожь.
Есть прелестный подбор цветов
этого времени года: красные, белые, розовые, душистые,
пушистые кашки; наглые маргаритки; молочно-белые с
ярко-жёлтой серединой «любишь-не-любишь» с своей прелой
пряной вонью; жёлтая сурепка с своим медовым запахом;
высоко стоящие лиловые и белые тюльпановидные
колокольчики; ползучие горошки; жёлтые, красные, розовые,
лиловые, аккуратные скабиозы; с чуть розовым пухом и чуть
слышным приятным запахом подорожник; васильки, ярко-синие
на солнце и в молодости и голубые и краснеющие вечером и
под старость; и нежные, с миндальным запахом, тотчас же
вянущие, цветы повилики.
Я набрал большой букет разных цветов и шёл домой, когда
заметил в канаве чудный малиновый, в полном цвету, репей
того сорта, который у нас называется «татарином» и который
старательно окашивают, а когда он нечаянно скошен,
выкидывают из сена покосники, чтобы не колоть на него рук.
Мне вздумалось сорвать этот репей и положить его в
середину букета. Я слез в канаву и, согнав впившегося в
середину цветка и сладко и вяло заснувшего там мохнатого
шмеля, принялся срывать цветок. Но это было очень трудно:
мало того что стебель кололся со всех сторон, даже через
платок, которым я завернул руку, – он был так страшно
крепок, что я бился с ним минут пять, по одному разрывая
волокна. Когда я, наконец, оторвал цветок, стебель уже был
весь в лохмотьях, да и цветок уже не казался так свеж и
красив. Кроме того, он по своей грубости и аляповатости не
подходил к нежным цветам букета. Я пожалел, что напрасно
погубил цветок, который был хорош в своём месте, и бросил
его. «Какая, однако, энергия и сила жизни, – подумал я,
вспоминая те усилия, с которыми я отрывал цветок. – Как он
усиленно защищал и дорого продал свою жизнь».
Дорога к дому шла паровым,
только что вспаханным чернозёмным полем. Я шёл наизволок
по пыльной чернозёмной дороге. Вспаханное поле было
помещичье, очень большое, так что с обеих сторон дороги и
вперёд в гору ничего не было видно, кроме чёрного, ровно
взборождённого, ещё не скоро2женного пара. Пахота была
хорошая, и нигде по полю не виднелось ни одного растения,
ни одной травки, – всё было черно. «Экое разрушительное,
жестокое существо человек, сколько уничтожил разнообразных
живых существ, растений для поддержания своей жизни», –
думал я, невольно отыскивая чего-нибудь живого среди этого
мёртвого чёрного поля. Впереди меня, вправо от дороги,
виднелся какой-то кустик. Когда я подошёл ближе, я узнал в
кустике такого же «татарина», которого цветок я напрасно
сорвал и бросил.
Куст «татарина» состоял из
трёх отростков. Один был оторван, и, как отрубленная рука,
торчал остаток ветки. На других двух было на каждом по
цветку. Цветки эти когда-то были красные, теперь же были
чёрные. Один стебель был сломан, и половина его, с грязным
цветком на конце, висела книзу; другой, хотя и вымазанный
чернозёмной грязью, всё ещё торчал кверху. Видно было, что
весь кустик был переехан колесом и уже после поднялся и
потому стоял боком, но всё-таки стоял. Точно вырвали у
него кусок тела, вывернули внутренности, оторвали руку,
выкололи глаз. Но он всё стоит и не сдаётся человеку,
уничтожившему всех его братий кругом его.
«Экая энергия! – подумал я. – Всё победил человек, миллион
трав уничтожил, а этот всё не сдаётся».
